Мои лучшие. Часть I. Евгеньевна

Называть ее  Евгеньевной - это моя привилегия. Ну или я оцениваю эту вольность как собственную привилегию. Остальным желательно называть ее Наташей. 12 лет назад я была объектом ее жгучей ненависти, когда жизнь, притворившись моей одноклассницей, познакомила нас по дороге из школы. Евгеньевна училась младше на два года в другой школе, и я, не придавая большого смысла существованию этого человека и его чувствам, преспокойненько встречалась с мальчиком Колей, за что и получала не видимые мне пинки и не слышные мне проклятия. Зная Наташу вот уже почти 13 лет, я точно знаю, что проклятия были самыми страшными, а пинки самыми жесткими. Случайное знакомство (и мне даже дурно от мысли, что оно могло не состояться!) стало началом нашей бесконечной дружбы. Евгеньевна признается мне, что полюбила меня с первых совместных вылазок на дискотеки, делает мне комплименты и хохочет над своей тогдашней ревностью. А я что? Мне приятно.

Что меня в Натахе подкупает, удивляет, подчиняет, так это ее воля. Невиданной силищи человек - моя Евгеньевна.  Это Homo Sapiens Sapiens, правильно и логично прошедший все ступени эволюции. Это я к тому, что Homo habilis или даже австралопитеки на самом деле еще не вымерли и, более того, к сожалению существуют в моем окружении. Они научились паре фраз человеческого языка, но замершее на этих ступенях эволюции развитие мозга и центральной нервной системы выдает их с головой. Евгеньевна разделяет этот мой взгляд на отклонения в эволюции и бесстрашно клеймит наших австралопитеков раскаленной кочергой. Моя подруга беспощадна. И этой беспощадности я у нее где-то отхватила, как она у меня толерантности. Но разве что самый малый кусочек.

Мы учимся друг у друга, потому что в действительности сложно найти двух настолько разных людей, которые так искренне дружат. Она приходит ко мне и первым делом переключает мой рок на песни 90х, нагленько посмеиваясь при этом. Она кричит: "Смотри, какое платье!..", на что я отвечаю предложением "походить еще". Загружая любимый фильм на компьютере, знаю, что через 15 минут мои сдавленные рыдания будут сопровождаться ее мерным похрапыванием. Ей нравятся мужчины, которых я бы просто не заметила, и наоборот. И еще она никогда не плачет, ну или почти никогда. Если она плачет, значит ей так плохо, что хуже быть не может. Рассказывая мне печальные истории, она говорит о желании поплакать. "Ну так плачь, - говорю,- Натусь. Плакать надо обязательно." А она мне грустным голосом: "Не могу. Момент не тот. Вот завтра в 4 часа пойду и поплачу." Воля, почти граничащая с безумием. Но я знаю, она ищет "тот момент", когда сможет поплакать вкусно, насладиться каждой слезинкой, каждым всхлипом, ведь плакать для нее - роскошь.

Пить шампанское и танцевать до рассвета, есть шоколадные конфеты горстями, а потом потеть на стадионах, ругать мам за их излишнюю мягкосердечность и заботиться об их беспечной старости, говорить обо всем на свете, до утра, как два бездонных колодца, наполненных невысказанными мечтами, желаниями, радостью, болью, воспоминаниями...

Я не хочу даже понимать, насколько людоедна моя тоска по Евгеньевне, не хочу осознавать, насколько велика была тогда жертва.